Национальные окраины в политике Российской
империи и русской общественной мысли

Остзейский край

О положении остзейских крестьян

И.С. Аксаков О положении остзейских крестьян // Аксаков И. С. Полное собрание сочинений. Т. 6. Прибалтийский вопрос. Внутренние дела России. Введение к украинским ярмаркам. М.: Типография М. Г. Волчанинова, 1887. С. 56-62.

О положении остзейских крестьян
«Москва», 21 июля 1868 г.  
Более семи лет тому назад, 19 февраля 1861 года, впервые пронеслось над Россией благодатное слово уничтожения крепостного состояния; быстро облетело оно всю Русь и с тех пор, вот уже семь лет, растет его мощь и расширяется район им охватываемый. Нынче, через такое короткое время после произнесения его, нет самого дальнего угла в обширной России, где бы не веяло оно: и горная Мингрелия, страна полудикая, малообразованная, приняла слово свободы, и не только безропотно, но и охотно освободила своих рабов, уничтожила все следы рабства; и в азиатском Туркестане Сарты освободили рабов своих от вековых цепей, и непокорная Польша — видит теперь не «быдло», а крестьян свободных вполне независимых от помещичьей власти, полноправных и без пролетариата в будущем. Не только покорно, но и охотно, с любовью, с сознанием правды и святости дела, с молитвой на устах, осеняя себя, по слову царскому, крестным знамением, — вся Русь, от мала до велика, на всем своем обширном протяжении, во всех концах полуночного царства, — приняла великое слово свободы и закрепила его действительным освобождением крестьян и наделением их землей.
Труден, тяжел был этот подвиг; но он совершен по всем селам и деревням, по всем аулам и кибиткам: крепостного права нет в России, оно схоронено на век, и не воскреснуть ему. По всей России совершено погребение «барщины», без противодействия, без изворотливого удержания ее под какой‑либо иной формой. Были неудовольствий, столкновений и недоразумений; были случаи и злоупотреблений, но все это были — случаи, частности. До общего противодействия не доходило нигде, да и не могло дойти, ибо не в духе русском противодействовать царственному слову свободы: не было области, или целого более или менее обширного угла, где бы великое слово, святая мысль освобождения получила значение закрепления барщины, введение ее в виде более худшем, против существовавшего.
Мирно, тихо, со здравым сознанием невозможности удержать то общественное устройство, которое отжило свой век, которое лежало тяжелым упреком на государственной совести, — совершена великая реформа. И эта тишь, это величавое спокойствие объяло ту Россию,  которой на языке наших немецких цивилизаторов нет другого названия, как «варварской, необразованной». Повторяем: семь лет спустя после произнесения первого слова о реформе, вся Россия уверена, что пятно крепостного состояния окончательно с нее смыто, что ни «барщины», ни «крепости», нет и не может быть в ее пределах.
И вдруг теперь, на восьмом году после уничтожения крепостного права, мы невольно осуждены быть свидетелями, как вновь возвращается к крестьянству прежняя барщина»! Мало того: русская сила призывается к тому, чтобы штыком привить эту барщину к освобожденному крестьянину!.. И совершается это в пределах России, в землях, покоренных русской кровью, — совершается в угоду иноплеменным пришельцам!!.. Крепостное право, вопреки воле Освободителя России, вопреки голосу всего народа, вопреки здравому смыслу и христианскому учению, вводится — и где же?.. в так называемом «Остзейском крае», — в провинциях, которые, по словам корреспондентов немецких газет, «Россия не в состоянии понимать», — в губерниях, которые, говоря языком тех же газет, «с помощью немецкого языка, немецкого законодательства, немецких нравов, обращены в местность, весьма выгодно отличающуюся от остальных русских губерний»!!..
Это не пустые фразы, не трескотня слов, произносимых нами в крайнем негодовании, будто бы с целью возбуждения страстей, к чему мы не привыкли и не приучались. Нет, мы ратуем за одинаковое решение крестьянского вопроса по всей России, в духе слова, произнесенного Русским Государем. За справедливость наших слов о введении барщины, о немыслимом положении прибалтийского крестьянства, стоят те контракты, заключаемые тамошними помещиками с крестьянами, часть которых опубликована в последнее время; за одно с нами уже высказала свое слово вся русская печать ; за нас говорят те полтора-ста Эстов, которые неожиданно явились в Петербург с острова Даго — просить о переселении их, и те сотни их других собратий, покидающих свою родину, горячо ими любимую, и ищущих где‑либо поселиться; за нас говорит то, что совершается в настоящую минуту на острове Эзель, и многое множество других свидетельств.
Только что прошлого года решено уничтожить последние остатки барщины в трех прибалтийских губерниях; для этого повелено «смешанные» контракты заменить арендной платой. По «смешанному» контракту крестьяне отбывали часть лежащих на них повинностей натурой, работой в пользу господина; на языке тех наших цивилизаторов, которым по их заверениям, Россия обязана всей своей культурой, это называлось «смешанные повинности»: на грубом, но правдивом русском языке, привыкшем называть все вещи их настоящим именем, это зовется, попросту, барщиной, крепостным состоянием. Останавливаясь порешить крестьянский вопрос в этих губерниях тем же способом, которым он порешен во всей остальной России, правительство постановило отменить эту смешанную повинность крестьян и заменить ее арендной платой, по добровольному соглашению. Что же вышло из этого? Предположим, что подобное распоряжение последовало бы по остальной России; нет никакого сомнения, что оно нигде не породило бы противодействия и было бы выполнено с точностью; может быть, в ином месте встретились бы недоумения, столкновения, но никому не пришло бы на ум выстраивать на нем именно то, что оно разрушает. Совершенно иное творится в тех губерниях, которые так назойливо ставятся нам в образец благоустройства. Здесь не спорят, здесь действуют иначе. Еще в апреле этого года, один из корреспондентов «Neue Preussische Zeitung», говоря о стойкости Немцев, заверял, что «остзейские Немцы не затеят никаких возмущений, никаких заговоров, но за то каждой правительственной мере они будут противопоставлять пассивное сопротивление, перед которым какое бы то ни было принуждение не будет иметь силы». Вот эта-то программа и осуществляется теперь! Как бывало уже и прежде, те, которые прокричали нам все уши о какой-то исключительной преданности и верности, не задумались извратить смысл объявленного закона: на крестьян накладывается арендная плата в таком размере, который они не в состоянии выплатить, и вот является «барщина, крепость»: крестьянин обязывается особым контрактом, сверх аренды, работать на господина гораздо более того, сколько он работал, бывши крепостным. Все это делается по мнимому, добровольному соглашению.
Не желая повторить уже не раз сказанного о том, как и какими средствами, вырывается это «добровольное» согласие крестьян, — мы ограничиваемся тем, что любопытствующим ознакомиться с этим процессом поподробнее укажем, кроме помещаемой в этом же номере нашей газеты корреспонденции из Аренсбурга с острова Эзеля, 40 № «Москвы», на 20 № «Современ. Летоп.», на 149 № «Московск. Вед.», где они могут прочесть возмутительные подробности о том, что известно уже по всей России, что с горечью читает каждый, но чего не хотят признать местные власти, мечтающие, в своем ослеплении, что Россия, всякий честный русский человек, поверит на слово прелести тех сельских картин, которые они рисуют с помощью разных Zeitung’ов, издающихся в России и за границей, с помощью пера вестфальского мужа Мейера, с помощью гг. Сиверсов, Бока и друг.
По всей России только прибалтийский крестьянин — земледелец без земли, рабочий без права на свой труд; только он один тянет тяжелую лямку барщины. Здесь, на любимой им родине, он испытывает только нищету, да бедность непроходимую, а мыслит и знает он, что в России крестьянин — собственник… вот, если можно, да удастся, сотнями садятся Эсты на барку в Даго и, полуодетые, полуголодные, плывут по морю, и с воем, как писали Петербургские газеты, принимают весть о необходимости вернуться назад… И вот целыми семьями нищих идут Латыши из большой Лифляндской мызы Дунданген; не зная пути, не ведая места и цели, странствуют они на поисках лучшего. Легковерными, неблагодарными обзовут их редакторы немецких газет, и сыщут подстрекателей — какого-нибудь солдата, Сим Вако, который, по уверению вестфальского мужа Мейера, будто бы подбил и жителей Даго. Не поможет это, так сделают, как сделал барон З. на Эзель, как сделал другой лифляндский помещик : потребует экзекуции «на свой страх»… Русский солдат, этот «варвар необразованный», станет осторожно выносить скарб бедняка, будет кормить из своего котла его и его детей, а «цивилизатор России», остзейский Немец, будет гнать того бедняка для примера другим!
И после этого, немецкий корреспондент «Национальной Газеты» осмеливается бросить нам в лицо дерзкое уверение, что «остзейские Немцы служили Русскому государству вернее жителей других местностей». Будет ли честно с нашей стороны оставить без ответа такую дерзкую клевету на всех Русских? Будто не имеем мы права спросить г. корреспондента: да где же ваша верность? В том ли она, что вам велят уничтожать барщинную повинность, а вы ее вводите? В том ли она, что к вам обращается милостивое царское слово необходимости реформ, а вы им противодействуете? В том ли она, что вам велят признавать Русского равноправным с вами, а вы его выталкиваете из собрания горожан? В том ли она, что в ваши училища приказывают ввести обучение русскому языку, а вы обходите это приказание? Да, вы верны — вашим местным, идущим в разрезе с общими государственными пользами и учреждениями, привилегиям и правам, вашим личным, эгоистическим расчетам, и только им…
Таким образом, восхваляемая немецкая культура умела свести великое дело освобождения к еще большему их запрещению. Немецкие газеты постоянно выставляют прибалтийских Немцев борцами за германскую национальность. Так ли это? Что сказывается в настоящей борьбе по главному, жизненному вопросу — по крестьянскому делу? Неужели идея германской национальности требует закрепощения крестьянства, требует барщины? Не вдаваясь ни в какие прения о национальности, мы скажем еще раз, что попросту здесь кроется единственная цель сохранить, во что бы то ни стало, свои права и привилегии; здесь играют роль только узкие, частные интересы. Почему же мы, Русские, обязаны охранять интересы горсти немецких баронов? Почему же мы должны смотреть как на святыню, как на что-то дорогое и вполне справедливое, на те учреждения, которые противны общему убеждению, которые разорительны для большинства местного населения и унизительны для чести Русского? Закончим нашу беседу выпиской из «Московск. Вед»: «слово Монарха, возвестившего в прошедшем году в Риге о необходимости нововведений, выражает то, чего желает вся Россия, все верные и истинные сыны ее».

Автор: И.С. Аксаков