Национальные окраины в политике Российской
империи и русской общественной мысли

Польша

Наши нравственные отношения в Польше

Аксаков И.С. Наши нравственные отношения в Польше // Сочинение И.С. Аксакова. Том третий. Польский вопрос и Западно-Русское дело. Еврейский Вопрос. 1860-1886. М., 1886. С. 3-9.

Наши нравственные отношения в Польше
Из газеты «День», Москва, 18-го ноября 1861
Как бы ни рассуждали политики и государственные люди, историки и публицисты, но теория государственного эгоизма, доктрина практической необходимости и все это учение о какой-то особенной политической нравственности - с каждым днем и с каждым часом сильнее и ярче обличаются историей во всей своей жизненной несостоятельности. Красноречивый язык событий дает ответы нежданные и негаданные, мечтательное становится действительным, практически-необходимое оказывается противным требованием высшей духовной необходимости, гордое благоразумие низводится на степень близорукого и ложного рассчета. Действительная сила, действительное значение, принадлежат в истории только нравственным истинам, вечным началам любви и справедливости. Не всегда признаваемые и замечаемые мыслителями, они тем не менее являются двигателями общественной жизни народов, направляют их исторический путь в ту или другую сторону, обусловливают их развитие не только внутреннее, но и внешнее. Начало нравственное живет и движется своим внутренним логическим процессом, и исторические "наказание" или "счастливые случайности", злые или добрые последствие, в сущности, ничто иное, как логические нравственные выводы из нравственного же положение, воплощенного историческим фактом. Всякое уклонение от нравственных истин проявляется ложью даже во внешнем устройстве, подрывает материальное преуспеяние, подтачивает жизнь исторических обществ.
Нельзя сказать, чтобы историческая наука обходила молчанием нравственную сторону истории и не вводила нравственного элемента в постижение исторических явлений; но такое участие нравственных истин в истории, такое значение нравственных начал, как деятелей в общественной жизни народов, едва ли когда рассматривалось во всей полноте и связи, во всей своей логической внутренней последовательности, проявляемой внешними событиями. По крайней мере история Славянских племен еще ни разу, сколько нам кажется, не подвергалась такого рода нравственному анализу, а между тем, если мы не ошибаемся, только с предложенной нами точки зрение - можно понять и объяснить многие странные и непонятные явление в жизни Славянских народов.
Чем более нравственных требований носит в себе народ, чем выше его собственный нравственный идеал и его нравственная задача на земле,- тем мучительнее разлад, вносимый в его жизнь уклонением от нравственных истин, тем сильнее страдает он от всякого внутреннего противоречие. Раздвоение духа нарушает ту нравственную цельность, которая необходима для цельности действование и ослабляет его внешние силы. Объясним это примером. Человек честный, решившийся на поступок, несогласный с прирожденными ему понятиями чести, никогда не совершит этого поступка с той ловкостью, с той беззаветной легкостью и, так сказать, с того гармонией злой воли и злого дела, с какою совершит его человек менее честный или, по крайней мере, с совестью не столь чуткою. Чтобы действовать решительно и твердо, человеку честному необходимо сознание своей правоты, полное согласие воли с его собственными нравственными требованиями. Если такого согласие нет и быть не может, то ему остается: или отказаться от дела, как несовместимого с началами истины, или же заглушить совесть и изменить честному преданию своей собственной жизни. Последнее едва ли возможно, и нравственное насилие, учиненное им над самим собою, большею частью обнаруживается внешним неуспехом и внутренним диссонансом, разъедающим душевные силы. Тем не менее этот неуспех похвальнее успеха, эта неудача, это чувство разлада, эта возможность подобного,- никуда не годного в практическом смысле,- сомнение, составляет, по нашему мнению, уже нравственную заслугу такого человека и указывает на более высокую степень его нравственного призвание.
То же явление находим мы и в жизни народов. Если мы обратимся к России, то найдем, что история нашей внешней политики, хотя и представляет не мало темных пятен и темных дел, однако же несравненно чище истории внешней политики в других странах Западного мира. Наша политика могла быть, и бывала, неловкой, недальновидной, наконец и порочной и положительно-вредной Русским интересам (например в самом конце XVIII века), но она все же прямодушнее и честнее политики Англии или Австрии. И этим характером обязана Русская политика не личным свойствам государственных людей, а тому обстоятельству, что, несмотря на разрыв образованного общества с народом, она все же, и как бы против воли, не могла оставаться совершенно чуждою народному характеру и внутренним нравственным требованием, лежащим в основе нашего исторического развитие. Только западные публицисты воображают себе нашу политику хитрою и коварною: в России не найдется никого, кто бы серьезно приписал ей такое качество. Напротив, мы не умеем хитрить и путем хитрости достигать наших целей; мы плохие мастера в том темном искусстве дипломатии, которое Запад возвел на степень государственной мудрости и добродетели. В этом искусстве вас всегда перещеголяют западные политики,- и в этом собственно мы видим наше нравственное преимущество.
Да, наше преимущество заключается именно в том, что всякое уклонение нашей политики от начал нравственных нам удается плохо и возбуждает сильный протест нашей собственной, общественной исторической совести. То, что не тревожит совести других народов и не нарушает цельности их жизненной деятельности, то, благодаря Богу, нам дается не так легко: оно или само венчается у нас неуспехом (или успехом весьма кратковременным), или же вносит смущение, порождает странные явление и противодействие в нашей внутренней, общественной жизни. Отношение Англичан к Индии и Индийцам, угнетение ими Греческой народности на Ионических островах, возмутительно наглые их поступки в Пирее, сожжение Греческого флота - никогда не приводили в негодование общественного мнение в Англии, и возбуждали только слабые протесты со стороны не многих отдельных лиц. В Пруссии едва ли вы найдете хоть одного Пруссака, которого совесть сколько бы нибудь смущалась отношениями Пруссии к Познани, в которой германизация, по свидетельству самих Поляков, с искусством необыкновенным, не Русским (такое неискусство приносить нам честь), почти пересилила Польскую национальность.
Если бы мы в состоянии были вообразить себе на месте Англии и Пруссии Россию, то можно было бы наверное сказать, что, во 1-х, мы бы не сумели никогда так ловко и выгодно повести дело в материальном отношении: у нас никогда бы не достало той энергии зла, той гармонии злой воли и дела, которые так необходимы для успеха в деле ненравственном. Если б способность такой энергии и проявилась в отдельных личностях, то она никогда бы не обратилась у нас в постоянную систему и все наше образованное общество, насколько оно бессознательно остается верным народным Русским началам и бессознательно действует под напором исторической народной идеи, прониклось бы единодушно чувством негодование, отрицание, самообличение и самого безоглядного сострадание к угнетенным. Мы говорим: "началам Русским", и предупреждая возражение, просим указать нам хоть один пример в истории Западных народов, где бы подобное нравственное требование и сострадание проявлялось с такою силою, так бескорыстно и даже к явному материальному ущербу своим внешним государственным интересам. Как всегда водится, это чувство сострадание нередко переходит и в крайность - там, где мысль живет вне исторического дела, сама себя сознает и ведает отвлеченною, досужею и, так сказать, безответственною пред жизнью; сочувствие к чужому страданию может простираться там иногда и до непростительного забвение о своих кровных страдальцах,- но мы указываем здесь только на главные черты наших общественных нравственных побуждений. И так - Россия не могла бы никогда отнестись к неправде с тем искусством и с тем спокойствием общественной совести, с каким относятся Англия к Ионическому и наша соседка Пруссияе к Познанскому вопросу,- и, повторяем, это составляет наше великое нравственное достоинство.
Мы говорили условно, воображая себе Россию на месте Англия и Пруссии, но то же самое находим мы и в действительных отношениях наших в Польше и Полякам. К силу той нравственной основы, о которой сказано нами выше, в этом деле нам, прежде всего, необходимо стоять на почве, полнейшей нравственной законности. Это необходимо не только само по себе, как нравственное требование, но и как основание прочной силы и материального успеха. В отношении к древним Русским областям, населенным нашими кровными, единоверными братьями, Малоруссами, Червоноруссами, Белоруссами, Россия опирается на несомненное из всех прав,- нравственное право, или, вернее сказать, на нравственные обязанности братства. Тут мы стоим за народ, с народом и во ими народа, за правду воли народной, за его свободу и независимость, за угнетенных против угнетателей. Вопрос ясен для разрешение и мы крепки сознанием своей правоты и одобрением нашей общественной совести. В одном из нашей газеты мы назвали Польские притязание на Киев, Смоленск и пр. безумными. Мы удерживаем это название, потому что другого они и не заслуживают. Они не только вполне безумны, но и безнравственны в высшем смысле слова, потому что основываются на начале насилие я направлены против свободы народной.
Те же самые нравственные основы, права и обязанности существуют, разумеется, и для Грека по отношению в ионическим островам, и для Поляка по отношению в тем Польским областям, где народ или Польского происхождение, или говорит по Польски, исповедует католическую религию и вообще не отделяет себя и своей исторической судьбы от своих Польских братий. Осуждая со всею резвостью правды притязание Поляков на Смоленск и Киев, мы бы погрешили против логического смысла, если бы стали осуждать законность их патриотизма в отношении в Познани, Кракову и Варшаве. Если Австриец и Пруссак не наделены совестью довольно чуткой, чтоб с нравственной точки 8рение вполне верно оценить: в каком отношении к ним находится Польская народность,- то мы можем похвалиться особенною милостию Божией в том смысле, что нам дано чувствовать всякое уклонение от нравственного закона, чувствовать всякую малейшую неправду, и следовательно, ту ее долю, какую исторический жребий мог присудить нам в отношении в Польше.
В самом деле, Немецкие газеты исполнены самых резких выходок против России за слабость ее действий относительно Польши. Они требуют от нас той неразборчивой энергии, которую, без сомнение, проявил бы Немец, если бы находился на нашем месте. К энергии зла Россия не способна, но этого еще мало: если бы мы и вздумали ее проявить, она, к счастию, никогда не принесла бы нам тех вкусных плодов, какие приносит другим: вкушать их не даст нам наша собственная общественная совесть. Не мало у нас силы материальной: пред могуществом, опирающимся на во миллионов народонаселение, бессилен 5-ти миллионный народ; но такова важность нравственного начала справедливости для такого нравственного народа, каков Русской, что для этой материальной силы, при всем ее могуществе, необходимо сознание своей безусловной нравственной правоты.
Нет сомнение, что падение Польши было подготовлено внутренним разложением Польского общества, ложью шляхетства и католицизма, изменою ее Славянским началам, гордыней и нетерпимостью Польской национальности, ненавистью, возбужденною ею в прочих братских народах. Существование Польши в ее прежнем виде и устройстве, на основании начал, выразивших себя в ее истории, было, по всем историческим вероятностям, уже долее невозможно; задорное, беспокойное соседство препятствовало свободному развитию России, и историческая Немезида отомстила Польше все неправды ее, совершенные над Русским народом в начале XVII века.- Все это, положим, и справедливо; но событие, сопровождавшие конец Польши, помешавши ее политическому бытию умереть свободною смертью, обновили новою жизинию Польскую национальность и сообщили ей ту нравственную силу, которую она проявляет и до сих пор. По новейшим историческим наследованием оказывается несомненным, что весь план, на основании которого совершился раздел Польши, принадлежит изобретательности Фридриха ИИ-то, так-называемого Великого, который умел в то же время так искусно повести дело, что осуждение легло всею своею тяжестью на Россию, менее всех неправую в этом деле. Известно всех, что Россия при разделе Польши возвратила себе только древние Русские области и взяла Литву, и что так-называемое Царство Польское досталось нам уже по решению Венского конгресса. Конечно, Россия могла бы совершить это возвращение иным, более прямым способом: по требованию ли угнетенного народа в тех Русских областях, или открытой войною,- но все это еще не составляет большой важности при несомненном ее праве на эти земли. По присоединении Царства Польского, Россия даровала ему конституцию, и сама Польская народность обязана своею жизнью, между прочим, тому нашему неуменью, которое, как мы сказали, составляет нашу нравственную зacлугу в истории. Если в чем можно отыскивать нашу вину, то разве в том потворстве властолюбивым притязанием наших соседей и в согласии на подчинение свободного Славянского племени иноземному владычеству. Вообще говоря, Россия менее всех неправа в разделе и уничтожении Польши, но, как страна нравственная, тяжелее всех чувствует то, что было неправого в этом деле.
Отсюда ясно, что для спокойствие нашей народной совести нам необходимо дать простор и силу нравственному принципу и добиться правды в отношениях наших к Полякам. Мы конечно не берем на себя смелости предлагать разрешение Польского вопроса; он связан с вопросом о государственной территории, с требованиями Европейской политики и с равными другими соображениями, большею частию даже и недоступными частному человеку,- но мы рассматриваем дело со стороны нравственной, и высказавши однажды в газете своей взгляд на Польские притязание относительно Белоруссии и Малороссии, считаем себя в обязанности высказать наше мнение с большею полнотою. Многие, может быть, упрекнут нас в идеализации; пусть решат это сами читатели.
По нашему личному убеждению, нам следует, как мы уже сказали, добиться правды в отношениях наших в Полякам, а для этого: добиться от них толком, чего собственно им нужно и чего они хотят. Нам кажется, что, между прочим, откровенная, вполне откровенная литературная полемика всего сильнее,- мало того,- всего чище могла бы способствовать к разъяснению дела и в вразумлению нашей собственной недоумевающей совести. Мирное братское обсуждение между-племенных, взаимных прав и отношений; ясное сознание, добытое таким путем, просвещенное беспристрастным уважением к истине и согретое взаимною любовью и снисходительностью; какой бы другой исход мог быть нравственно-сообразнее, какое последствие желательнее, какой путь святее? Но вероятно ли это и возможно ли? К несчастию, всевековой опыт уверяет вас, что желание страстные, но неосновательные, редко уступают простому убеждению. Человек бессильный, но полный смелого жара, не склоняется, обыкновенно, ни пред какими, самыми очевидными доводами; он ищет дознать опытом свою способность к действию, и действительно только опытом, вещественно, обличается в несправедливости своих порывов, я узнает свое настоящее место и призвание.
Позволим же себе мечтательное предположение. Предположим, что мы вышли бы из настоящей Польши и стали на наших Русских границах. Твердо охраняя последние, мы ба тогда пребыли терпеливыми и бесстрастными свидетелями ее внутренней борьбы и работы. Без сомнение, это было бы не только вполне нравственно чисто, но даже великодушно. Продолжая наше предположение, спросим: в силах ли были бы Поляки создать что-либо стройное и прочное, и не вредно ли было бы нам их соседство? Как ни трудно ответить на этот вопрос, но рассмотрим однако его поближе.
Если действительно к Полякам могут быть применены слова Наполеона о Бурбонах: они ничего не забыли и ничему не выучились, то можно наверное сказать:, существование их было бы не долговечно. Ультрамонтанский католический фанатиpм, шляхетский аристократизм и исключительная гордая национальность, проявляемые ими и теперь в Галиции и Холмском округе, если и могут давать силу в отпоре, не могут однако, сами по себе, служить началом созидающим в наше время, когда ложь, лежащая в этом начале, уже открыта сознанию всего человечества. Если бы Поляки, увлеченные политическими мечтами, перешли свои пределы и вторглись, например, к нам, то не только бы встретили несокрушимый отпор народный, но дали бы вам полное нравственное право наказать их беззаконие и уничтожить причину неправедных кровопролитий.- Если же Поляки в состоянии переродиться, покаяться в своих исторических заблуждениях и стать Славянским мирным народом, то, конечно, Русской народ был бы рад видеть в них добрых родственных соседей. Впрочем мы думаем, что во всяком случае Польша сама бы тогда, через несколько лет, стала искать - на этот раз уже добровольного и искреннего - воссоединение с Россиею. Язва на нашем теле, так долго и мучительно болевшая, исцелилась бы тогда, наконец, совершенно; в нашей общественной совести более не оставалось бы недораpужения, я нравственное начало вполне бы торжествовало.
Неужели нельзя достигнуть этого результата путем мирным и рассудительным? Неужели Поляки, забыв правило, respice finem (взирай на конец), захотели бы подвергнуть себя и свою страну предварительным - тяжелым испытанием, бедственным историческим урокам? Неужели их может вразумить только, и никакие другие доводы разума им недоступны?- Мы убеждены, что рано или поздно последует теснейшее и полнейшее, искреннее соединение Славянской Польши с Славянскою же Россией, что к тому ведет непреложный ход истории,- но не лучше ли, в виду такого неизбежного исторического решение, предупредить все, что грозит нам бедой, враждой и раздором, и добровольно, сознательно, покаясь взаимно в исторических грехах, своих, соединиться вместе братским, тесным союзом против общих врагов - ваших и всего Славянства?
Мы старались выразить нашу мысль, по возможности, ясно, и надеемся, что она не подаст повода к тяжелым недоразумением. Мы ничем лучше не можем заключить нашу статью, как стихами Хомякова, написанными в 1831 году, во время Польской войны, когда все прочие Русские поэты были одушевлены чувствами, более или менее противоположными тем, какие высказаны Хомяковым.

Да будут прокляты сраженья,
Одноплеменников раздор,
И перешедшей в поколенья
Вражды бессмысленной позор!
Да будут прокляты преданья,
Веков исчезнувших обман,
И повесть мщенья и страданья,
Вина неисцелимых ран!

И взор поэта вдохновенный
Уж видит новый век чудес....
Он видит: гордо над вселенной,
До свода синего небес,
Орлы Славянские взлетают
Широким дерзостным крылом...
Их тверд союз, горят перуны,
Закон их властен над землей,
И будущих баянов струны
Поют согласье и покой!

Автор: Аксаков И.С.