Национальные окраины в политике Российской
империи и русской общественной мысли

Польша

Польский вопрос. Ответ на письмо эмигранта. (См. № 148 С.-Петерб. Ведом.

Градовский А.Д. Польский вопрос. Ответ на письмо эмигранта. (См. № 148 С.-Петерб. Ведом. // Градовский А.Д. Собрание сочинений в 9 т. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1901. Т. 6. С. 613 -618.

ПОЛЬСКИЙ ВОПРОС.
Ответ на письмо эмигранта. (См. № 148 С.-Петерб. Ведом.) .
Из далекого изгнания вы отозвались на слово примирения; вы обратились ко мне с письмом, проникнутым мыслью о соглашении и единении. Эта мысль одухотворяет вас; вам уже видится великая, светлая будущность польской народности, в ее единении с Россией и славянством. В частном письме ко мне, вы говорите: “Может быть, суждено вам и нам содействовать самому громадному происшествию в славянском мире – примирению России с Польшей”. Вы сознаете необходимость такого примирения. “С 1870 года, сказано в вашей статье, мы прозрели окончательно, поняв, что сохранение нашего славянского быта отныне подчинено условиям славянской общности, силы и замкнутости”.
Вы легко поймете, с какими чувствами, должны отнестись к таким заявлениям мы, взросшие в этих мыслях и чувствах? Если я позволяю себе отвечать на ваше письмо, то вовсе не ради полемики. Мы стоим на одной и той же почве. Мне хотелось бы только комментировать вашу статью, договорить недосказанное, вызвать новые заявления. Переживаемая нами минута слишком важна, чтобы не воспользоваться ею во всей полноте, не сделать всего, что есть в наших силах.
Примирение России с Польшей – вот тема вашей статьи. Вы справедливо утверждаете, что оно необходимо, как для интересов обеих стран, так и для пользы всего славянства. Но условимся прежде всего в смысле самого слова “примирение”.
Мириться могут и два врага, даже оставаясь врагами. Так, в 1871 году, Франция “помирилась” с Германией. Два врага, ослабленные долгою борьбой, могут кое-как размежеваться, сделать взаимные уступки, устроить формальное соглашение, закрепленное договорами и... поссориться при первом удобном случае. Конечно, ни вы, ни мы не можем иметь в виду такого юридического соглашения. Ваша статья требует бóльшего и идёт дальше. В вашей горячей и искренней речи ясно выражается желание устранить нравственные мотивы раздора, видоизменить самое миросозерцание русских и поляков. Остальное все придет само собою. Без такой перемены самые лучшие “юридические” соглашения останутся бесплодными. В этом, а не в чем другом, состоял коренной порок системы маркиза Велепольского. Она была задумана, именно, для внешнего примирения двух враждебных лагерей, притом в сознании, что они враждебны и должны быть таковыми. Чем кончилось дело – вы знаете хорошо. Уступка, делаемая врагу, как врагу, не способна обратить его в друга, и система Велепольского была столь же нелюбезна полякам, как “система” Паскевича.
Вы откровенно становитесь на иную почву и ищете иных путей. Вот ваши слова: “Мы упорно отстаиваем лишь право народности, устраняя решительно все, соприкосновенное с политикою. Мы не только кое-чему выучились, но и многое позабыли. Все, что содействовало когда-то помрачению умов: французские симпатии, коварные поощрения Англии, вся революционная дурь, все это отжило свое время, и мы, расплатившись честно со всеми увлечениями прошедшего, готовы стать на той славянской почве, за право которой ополчилась Россия”.
Нельзя требовать лучшей постановки вопроса, лучшей в смысле ясности и внутреннего достоинства. Позвольте же мне остановиться на этом пункте, ибо в нем, по моему мнению, вся суть дела.
Вы заявляете, что лучшая часть польского общества “рассчитала политику”, и что она требует только признания законных прав польской народности. В этих словах два заявления. Одно из них относится к польскому обществу, которое говорить: “Мы отказываемся от мечты восстановить старое польское государство”. Другое заявление обращено к обществу русскому; ему говорят: “признайте право польской народности”. Признайте, говорится в вашей статье, что надо же, прежде всего, покончить с вопросом нашей неотвязчивой народности. Избаловали вы греков, сербов, молдаван и валахов, а теперь идете освобождать болгар. Хвала, вам за это. Но позвольте же полюбопытствовать: “мы-то под запрещением, что ли?”
Если вопрос будет поставлен или уже поставлен на такую почву, то все недоразумения устраняются в самом их источнике. Начнем с первой части вашей формулы, с заявления, что вы “рассчитали политику”. Но причиною раздора между Россиею и Польшею всегда был только вопрос государственный, а никак не национальный. Идея, одушевлявшая польских революционеров, не имела ничего общего ни с правами народности, против которой, до 1863 года, не было принимаемо никаких серьёзных мер, ни с так называемыми идеями 1789 года, вдохновлявшими западноевропейских либералов. Идея, двигавшая революционерами 1830 и 1863 годов, не столько идея, сколько воспоминание о старо-польской державе, с Литвою и Малороссией. Речь шла не о правах польской народности, а о том, кто будет владеть теми местностями, где польской народности очень мало – русское или польское государство?
Вот где источник раздора, а не в чем другом. В этом же и коренная причина бессилия польских революций. Восстановление польского государства! Но какого? Польши “от моря до моря”', отвечали некоторые вожаки восстания. Эту формулу нашли невозможной, даже неразумной. По-моему, это самая разумная формула, ибо если уже восстановлять Польшу, как государство, способное к жизни, да еще при условиях жизни нынешних государств Европы, то восстановлять надо именно “от моря до моря”, с Малороссиею, Галицией, Познанью, Восточною Пруссией и т. д. Но где же условия для восстановления такой Польши? Заметьте притом, что для Польши “от моря до моря” понадобились бы разные местности, никогда не бывшие под польским владычеством. Не даром, в 1863 году, поговаривали об Одессе, как о “польском” городе. Это совершенно логично – но и невозможно. В результате оказалось, что польский вопрос есть вопрос местный, который только фантазия вожаков революции да лукавая политика наполеонидов раздувала до размеров вопроса мирового.
Вы сами говорите это: “покаместь мы боролись и страдали, судьба Европы потекла не узкими ручьями, а широким руслом. А мы -то боролись как раз за ручьи. Вышло на поверке, что не быть ручьям, а быть могучим рекам”.
Весь вопрос, стало быть, в том, к какой “могучей реке” – германской или славянской пристать вам? Этот вопрос разрешаете вы сами. Вам, да и всякому понятно, что, попав в реку германскую, вы лишитесь того, из-за чего бьется теперь сердце ваше – народности. А этого блага никогда не отнимет у вас Россия. В славянской реке вы имеете свой смысл, свое назначение и призвание. Гибель польской народности будет прямым ущербом для мира славянского, а для германского – приобретением.
Вы жалуетесь на различные меры, стеснительные для вашей народности. “Наскучил нам бесконечный наш ропот, наскучили бесплодные сетования, а все же мы должны отстаивать права нашей народности. Став вразумительны, может быть, даже чересчур, мы уверили себя, что жестокие покушения на народность нашу были только делом размаха первой поры вашего гнева, но что все же вы не способны умерщвлять умышленно и устойчиво самое священное явление в мире – народность”. Уверяйте себя в этом побольше и уверьтесь окончательно! Для этого не нужно больших усилий. Подумайте только о том, из какого источника вытекают те исключительные меры, какие были применены к Польше после 1863 года? Вытекают ли они из свойств русского народного характера, объясняются ли они нашим миросозерцанием, нашим отношением к не-русскимь вообще?
Пусть ответят на это поляки, жившие в России, хотя бы в ссылке – как, относилось к ним местное русское общество? Пусть скажут иноземцы, проживающие у нас где встречали они бóльшее уважение к своей народности? Это старая истина. Нет народа более способного уживаться со всеми народностями, более неспособного к национальной вражде, как, именно народ русский. Перебирая в голове все воспоминания моего детства, все впечатления зрелого возраста, я не могу припомнить факта, в котором выразилась бы принципиальная и прирожденная ненависть русского к поляку! Без опасения ссылаюсь на всех, знающих дело пусть – укажут такие факты! Пусть скажут, что русский народ ненавидит поляков за их веру, за их язык, за нравы, обычаи, за все, что составляет существо народности.
Истинная суть русского духа сказалась именно в его отношениях к балканским христианам, когда все слои нашего общества встрепенулись, как один человек, на защиту независимости угнетенных. Вы признаете все величие, всю святость этого движения и спрашиваете только: “Мы-то, поляки, под запрещением, что ли?” Да разве вы не видите, что все “исключительная меры”, на которые вы жалуетесь, суть отражение той же государственной, а не национальной борьбы?
Это различие глубоко и чрезвычайно важно. Если бы все означенные меры были плодом национальной вражды и народного характера, то в них можно бы было видеть нечто роковое, неизбежное и непреходящее. Так, болгары, босняки и герцеговинцы не имеют никакой надежды на смягчение турецкого ига, потому что их униженное положение в “Оттоманской империи” вытекает логически из существа турецкого национального характера и основных начал ислама. Напротив, в Польше, разные чрезвычайные и исключительные меры суть средства государственной защиты, средства, объяснимые данным направлением политики, определенными обстоятельствами и условиями, т.-е. причинами временными и преходящими. Все они коренятся в том, что до сих пор между Россиею и Польшей лежит государственный вопрос, вопрос о том, кому быть – России или Польше, не как народностям, заметьте, а именно как государствам “от моря до моря”.
Можно жалеть об этих мерах, находить их суровыми, но нельзя не видеть истинного их источника, нельзя смешивать вещей, глубоко различных. Вас поражает, что Россия возвышает свой голос за болгар, сербов, черногорцев, герцеговинцев и босня-ов, и что только поляки внушают ей некоторое опасение. Но сделайте некоторое умственное усилие, предположите, что государственный вопрос исчез из наших счетов, и тогда спросите себя, уцелеют ли все эти “исключительные меры”? Нет, потому что они не будут иметь смысла и вообще не согласны с характером русского народа.
Или вы думаете, что они любезны нам самим? История всех стран учит, что необходимость исключительных мер в одной части государства всегда отражается на целом. Припомните, сколько вреда для нашего внутреннего развития причинили события 1863 года! Как эта плачевная борьба отразилась на ходе наших реформ! Да и теперь многое и многое задерживается у нас в виду наших “западных окраин”. Все эти преграды исчезнуть как дым при более близком знакомстве нашем. Вот чего недостает нам. Вы знаете все города и уголки Европы, хотя нет того уголка, где бы вас не обманули самым бессовестным образом, и не знаете сердца, всегда готового отозваться на все ваши законные нужды, раскрытого на первое любовное слово ваше, не знаете, говорю я, сердца русского народа.
Вы до сих пор судите о нас по превратным и лживым толкам европейской журналистики. Это и ввело вас в довольно странное заблуждение. В статье вашей вы говорите о распространении среди нас каких-то учений, грозящих русской гражданственности. Это дает вам повод предлагать нам услуги польского консервативного элемента. Печальное заблуждение! Есть у нас последователи разных социалистических теорий, есть и пропагандисты. Но, во-первых, их гораздо меньше, чем в той же Европе; во-вторых, они едва ли представляют серьёзную опасность “гражданственности”. Кто эти молодые люди и в чем их значение, об этом долго говорить, да вряд ли мы и поймем теперь друг друга. Не в этом и дело. Но ваша ссылка на польский консерватизм уже дала повод Новому Времени написать резкую статью против вашего письма (№ 452). Конечно, это не должно смущать вас, потому что та же газета, два-три нумера назад, приветствовала вашу статью, доказывая, что ваша программа сходится с программой Гильфердинга и других славянофилов, которых я имею честь считать своими друзьями. Но в деле, начатом вами, нужно избегать всяких недоразумений, способных выставить вас в ложном свете. А их можно устранить только внимательным изучением русской жизни, в ее народных проявлениях.
Кончаю это письмо, в надежде, что оно не будет последним. Горячая искренность и честность вашей статьи дают мне право надеяться, что обмен мыслей, начавшийся между нами, не остановится на первом слове. Нужно, повторяю, пользоваться этим временем, чтобы высказать все, что есть на душе. Мы люди небольшие, но не суждено ли нам быть первыми каплями мощной тучи, готовой оросить нашу землю, жаждущую мира и братского согласия?

5-го июня 1877 года.

Автор: Градовский А.Д.