Национальные окраины в политике Российской
империи и русской общественной мысли

Сибирь

Письма Сперанского из Сибири к его дочери Елизавете Михайловне (в замужестве Фроловой-Багреевой)

Из письма от 14 июня, 1819 г., Тобольск (с. 11)
<…>

Не слушай рассказов о Сибирской природе. Сибирь есть просто Сибирь. Надобно иметь воображение не пылкое, но сумасбродное, чтобы видеть тут какую-то Индию. Доселе по крайней мере я ничего не видал ни в природе величественного; ни в людях отличного. Уральские горы сколько ни называй их Рифейскими, все будут скучные, неказистые, единообразные, бесчисленные, утомительные холмы, растянутые на пространстве 400 вёрст. При переезде их не встретишь ни одной точки зрения, где бы глаз остановился; ни одной равнины, с коей бы можно было вдруг обнять какое-либо значительное возвышение. Тут даже нет и красивых ужасов. Более скучно нежели опасно и даже совсем не опасно. Приметь, что мы проезжали их в самое лучшее время и что глаз мой пристрастен ко всякой красоте природы, ко всякому явлению изящному или величавому. О людях тоже сказать можно. Доселе я еще не мог составить никакого понятия, которое представляло бы мне Сибиряка. Те же пороки; те же глупости; тоже терпение в бедных и своекорыстие в богатых. Различие только в том, что здесь, говоря вообще, всем жить широко, земля довольно хороша, и, следовательно, бедных меньше. Посмотрим, что будет далее; а до Тобольска и в Тобольск я смело утверждаю, что Сибирь есть просто Сибирь, то есть: прекрасное место для ссылочных, выгодное для некоторых частей торговли, любопытное и богатое для минералогии; но не место для жизни и высшего гражданского образования, для устроения собственности, твердой, основанной на хлебопашестве, Фабриках и внутренней торговле. Впрочем, жизнь в самом Тобольске весьма дешева; великое изобилие рыбы и прекрасной; но что значить сие местное изобилие, когда за двести верст по недостатку и даже по невозможности сообщений вдруг все изменяется и в виду избытка можно умереть с голоду. Южная часть губернии вообще довольно изобильна; но один градус к северу; один шаг с большой дороги, и ты в пустыне, среди болот непроходимых, где дикий Остяк гоняется только зимою за серною или соболем; a летом, то есть два месяца, живет рыбою.
Ты подумаешь, что даю тебе урок статистики. Мое намерение есть только остеречь тебя от модного ныне заблуждения превозносить Сибирь и находить в ней Индию. Сии люди в самом деле могут возмечтать, что они сделали важное открытие.
Мы живем здесь весьма уединенно. Общества совсем нет, и я весьма paд сему образу жизни.
<...>
Тобольск 25 Июня 1819.
Сие письмо, любезная моя Елисавета, будет последнее из Тобольска; завтра отсюда мы пускаемся во глубину Сибири и вместо севера возвращаемся к югу. Через два дня буду я на границе России, в Омске в крепости и, разделяющей и оканчивающей последнюю черту населения народа образованного с полудикими Киргизами. Оттуда мы обратимся в Томск, где пробуду я недели две, и первое письмо, которое ты после сего получишь, будет именно из сей средней полосы Сибирского царства. По счастью время и здоровье нам благоприятствуют.
Воображение наше ищет в Сибири чего-то чудного, отличительного и ничего не находит. Как жаль, что скучная, единообразная действительность везде уничтожает парения романтические. Сей плоский физический мир вообще стоит не в мире наших мыслей и воображений. Дух человеческий есть великан, коему все тесно. Привычка уничтожает даже и призрак расстояний. Мы теперь говорим о тысяче верстах, как о прогулке. На сих днях генералъ командующий в Омской крепости приезжал ко мне со всем своим штабом за 600 верст с визитою: отобедал, переночевал, уехал.
<…>

Из письма 10-го Июля 1819, Томск.
Мы оставили Тобольск, любезная моя Елисавета, 20-го Июня. По равнине простирающейся почти на тысячу верст скатились мы сюда и прибыли в Томск, в средоточие Сибири 6-го Июля. Первый пригорок на сем пространстве встретили мы с радостию и восклицанием: столько единообразие сих степей утомительно. Здесь природа начинает одушевляться. Растения действительно роскошные. Трудно видеть луга более тучные, лучше испещренные, и если бы не был я за 4500 верст от тебя: то можно бы сим повеселиться; но сердце мое сжато и не прежде раскроется, как при обратном отсюда путешествии. Физические труды ничто в сравнении с нравственными огорчениями и беспокойствами. Вид здешних неустройств и железного управления возмущает душу.
Из письма 6 сентября 1819, Иркутск
<…>
Как велика земля Русская! И здесь те же люди, та же чернь, те же нравы и обычаи; те же почти и пороки и добродетели. Сие единство почти не понятно. Во всех других государствах несравненно есть более разнообразия. Сие происходит, думаю, от того, что здешнее население есть смесь или произведение всех стран России. Но не думай и не дозволяй думать, чтоб Сибирь населена была ссыльными и преступниками. Число их как капля в море; их почти не видно, кроме некоторых публичных работ. Невероятно, как вообще число их маловажно. По самым достоверным сведениям они едва составляют до 2/III в год и в том числе никогда и десятой части нет женщин. Тебе покажется странным предмет письма сего; но надобно, чтоб ты имела об отечестве твоем верныя понятия во всех отношениях. Со временем я издам таблицы, который удивят просвещенную Европу. Они докажут, что у нас в 20-ти тысячах едва можно найти одного преступника, да и то воришка маловажного; важных же нет ни на сто тысяч одного. Я сам не поверил бы сему прежде и считаю это великим в моральном мире открытием.
Из письма 23 сентября 1819, Иркутск
<...>
Что сказать тебе о здешних новостях? Кроме дел вот что в две недели сделать мы здесь успели. Во-первых, завели собрания, где раз в неделю по воскресеньям танцуют и кто же? — большей частию купчихи и их дочери. Я например Польской веду со старухою одетою в глазетовой юбке и шушуне и повязанною платком и тем не менее всё идет чинно и весело; они с роду так свободно и приятно не живали: ибо до меня здесь была настоящая Испания. Во-вторых учредили в пользу бедных благотворительное общество; подписка теперь уже составляет до 8/III рублей [М — всплывающая сноска: раньше натуральные числа до 5 в знаменателе писались через римскую цифру, а рубль делился на половину, трети и чети]. Должно отдать справедливость здешней щедрости и богатству. В-третьих учредили и на сих днях открыли Ланкастерскую школу; по счастью со мною была книжка о сей методе и все вскипело. Собираемся открыть библейское общество; таким образом все в порядке и зима наша пройдет не бесплодно.
<...>
Из письма 1 февраля сентября 1820 г., Иркутск
<...>
Дела мои действительно здесь к январю почти кончились. Мне осталось привести их в порядок. С 1-го мая я оставляю Иркутск. О сем пишу я ныне к Государю; доказываю, что мне после сего делать в Сибири совершенно нечего. Управлять ею невозможно; к сему надобны люди и другой порядок. Письмо посылаю через К. Голицина; но пишу притом и к графу Кочубею. Ответ надеюсь получить по крайней мере в конце Марта. Судя по содержанию его я могу ускорить или умедлить обратный мой путь; но во всех случаях, хотя бы и не получил я никакого ответа, все с 1-го Мая отправляюсь в Тобольск и между тем приму решительные меры. Независимо от разлуки с тобою, я не могу здесь (т. е. в Сибири) и потому еще долее оставаться, что продолжая управление без способов и без людей, я мог бы утратить и честь, и доверие мною здесь приобретенное. Чем более я ценю сие доверие: тем более чувствую, что поддержать его впоследствии никак не могу. Таким образом мпе не остается почти и выбора и если в укоризну всем уверениям и надеждам не получу я другого места: то должен буду оставить службу. На сие не решусь я конечно не испытав всех других!» средств, кои у меня есть еще в запасе — Но когда и решусь, то вероятно ни ты, ни я жалеть о том не будем. Лишь бы была свобода жить, где пожелаем. А сей свободы кажется, лишить меня теперь невозможно. Хотя публичное мнение в России еще весьма молодо: однако же оно существует и знаю, что оно все в мою пользу. Из всех сих предположений один случай может сделать исключение: это есть путешествие Государя в Сибирь. Признаюсь, я рад бы был сему событию. Оно отложило бы мои надежды па месяц или на два; но тем вернее, кажется, было бы впоследствии. Сибирь для меня есть театр довольно выгодный. Если не много я здесь сделал: по крайней мере много осушил слез, утешил негодований, пресек вопиющих насилий, и, что может быть еще и того важнее, открыл Сибирь в истинных ея политических отношениях. Один Ермак может спорить со мною в сей чести. Все сие — разумеется — я пишу только к тебе и для тебя.

Автор: М.М. Сперанский